Бродский.

Дорогая, я вышел сегодня из дому поздно вечером 
подышать свежим воздухом, веющим с океана. 
Закат догорал в партере китайским веером, 
и туча клубилась, как крышка концертного фортепьяно. 

Четверть века назад ты питала пристрастье к люля и к финикам, 
рисовала тушью в блокноте, немножко пела, 
развлекалась со мной, но потом сошлась с инженером-химиком 
и, судя по письмам, чудовищно поглупела. 

Теперь тебя видят в церквях в провинции и в метрополии 
на панихидах по общим друзьям, идущих теперь сплошною 
чередой; и я рад, что на свете есть расстоянья более 
немыслимые, чем между тобой и мною. 

Не пойми меня дурно. С твоим голосом, телом, именем 
ничего уже больше не связано; никто их не уничтожил, 
но забыть одну жизнь чедовеку нужна, как минимум, 
еще одна жизнь. И я эту долю прожил. 

Повезло и тебе: где еще, кроме разве что фотографии 
ты пребудешь всегда без морщин, молода, весела, глумлива?
ибо время, столкнувшись с памятью, узнает о своем бесправии. 
Я курю в темноте и вдыхаю гнилье отлива.